Leo Tolstoy The Death of Ivan Ilyich translations
        More languages coming soon! submit to reddit      
     
           
The Death of Ivan Ilyich
1886
Leo Tolstoy


Смерть Ивана Ильича
1886
Лев Толсто́й

В большом здании судебных учреждений во время перерыва заседания по делу Мельвинских члены и прокурор сошлись в кабинете Ивана Егоровича Шебек, и зашел разговор о знаменитом красовском деле. Федор Васильевич разгорячился, доказывая неподсудность, Иван Егорович стоял на своем, Петр же Иванович, не вступив сначала в спор, не принимал в нем участия и просматривал только что поданные «Ведомости».
— Господа! — сказал он, — Иван Ильич-то умер.
— Неужели?
— Вот, читайте, — сказал он Федору Васильевичу, подавая ему свежий, пахучий еще номер.
В черном ободке было напечатано: «Прасковья Федоровна Головина с душевным прискорбием извещает родных и знакомых о кончине возлюбленного супруга своего, члена Судебной палаты, Ивана Ильича Головина, последовавшей 4-го февраля сего 1882 года. Вынос тела в пятницу, в час пополудни».
Иван Ильич был сотоварищ собравшихся господ, и все любили его. Он болел ужи несколько недель; говорили, что болезнь его неизлечима. Место оставалось за ним, но было соображение о том, что в случае его смерти Алексеев может быть назначен на его место, на место же Алексеева — или Винников, или Штабель. Так что, услыхав о смерти Ивана Ильича, первая мысль каждого из господ, собравшихся в кабинете, была и том, какое значение может иметь эта смерть на перемещения или повышения самих членов или их знакомых.
«Теперь, наверно, получу место Штабеля или Винникова, — подумал Федор Васильевич. — Мне это и давно обещано, а это повышение составляет для меня восемьсот рублей прибавки, кроме канцелярии».
«Надо будет попросить теперь о переводе шурина из Калуги, — подумал Петр Иванович. — Жена будет очень рада. Теперь уж нельзя будет говорить, что я никогда ничего не сделал для ее родных».
— Я так и думал, что ему не подняться, — вслух сказал Петр Иванович. — Жалко.
— Да что у него, собственно, было?
— Доктора не могли определить. То есть определяли, но различно. Когда я видел его последний раз, мне казалось, что он поправится.
— А я так и не был у него с самых праздников. Все собирался.
— Что, у него было состояние?
— Кажется, что-то очень небольшое у жены. Но что-то ничтожное.
— Да, надо будет поехать. Ужасно далеко жили они.
— То есть от вас далеко. От вас всё далеко.
— Вот, не может мне простить, что я живу за рекой, — улыбаясь на Шебека, сказал Петр Иванович. И заговорили о дальности городских расстояний, и пошли в заседание.
Кроме вызванных этой смертью в каждом соображении о перемещениях и возможных изменениях по службе, могущих последовать от этой смерти, самый факт смерти близкого знакомого вызвал во всех, узнавших про нее, как всегда, чувство радости о том, что умер он, а не я.
«Каково, умер; а я вот нет», — подумал или почувствовал каждый. Близкие же знакомые, так называемые друзья Ивана Ильича, при этом подумали невольно и о том, что теперь им надобно исполнить очень скучные обязанности приличия и поехать на панихиду и к вдове с визитом соболезнования.
Ближе всех были Федор Васильевич и Петр Иванович.
Петр Иванович был товарищем по училищу правоведения и считал себя обязанным Иваном Ильичом.
Передав за обедом жене известие о смерти Ивана Ильича и соображения о возможности перевода шурина в их округ, Петр Иванович, не ложась отдыхать, надел фрак и поехал к Ивану Ильичу.
У подъезда квартиры Ивана Ильича стояла карета и два извозчика. Внизу, в передней у вешалки прислонена была к стене глазетовая крышка гроба с кисточками и начищенным порошком галуном. Две дамы в черном снимали шубки. Одна, сестра Ивана Ильича, знакомая, другая — незнакомая дама. Товарищ Петра Ивановича, Шварц, сходил сверху и, с верхней ступени увидав, входившего, остановился и подмигнул ему, как бы говоря: «Глупо распорядился Иван Ильич: то ли дело мы с вами».
Лицо Шварца с английскими бакенбардами и вся худая фигура во фраке имела, как всегда, изящную торжественность, и эта торжественность, всегда противоречащая характеру игривости Шварца, здесь имела особенную соль. Так подумал Петр Иванович.
Петр Иванович пропустил вперед себя дам и медленно пошел за ними на лестницу. Шварц не стал сходить, а остановился наверху. Петр Иванович понял зачем: он, очевидно хотел сговориться, где повинтить нынче. Дамы прошли на лестницу к вдове, а Шварц, с серьезно сложенными, крепкими губами и игривым взглядом, движением бровей Показал Петру Ивановичу направо, в комнату мертвеца.
Петр Иванович вошел, как всегда это бывает, с недоумением о том, что ему там надо будет делать. Одно он знал, что креститься в этих случаях никогда не мешает. Насчет того, что нужно ли при этом и кланяться, он не совсем был уверен и потому выбрал среднее: войдя в комнату, он стал креститься и немножко как будто кланяться. Насколько ему позволяли движения рук и головы, он вместе с тем оглядывал комнату. Два молодые человека, один гимназист, кажется, племянники, крестясь, выходили из комнаты. Старушка стояла неподвижно. И дама с странно поднятыми бровями что-то ей говорила шепотом. Дьячок в сюртуке, бодрый, решительный, читал что-то громко с выражением, исключающим всякое противоречие; буфетный мужик Герасим, пройдя перед Петром Ивановичем легкими шагами, что-то посыпал по полу. Увидав это, Петр Иванович тотчас же почувствовал легкий запах разлагающегося трупа. В последнее свое посещение Ивана Ильича Петр Иванович видел этого мужика в кабине-, те; он исполнял должность сиделки, и Иван Ильич особенно любил его. Петр Иванович все крестился и слегка кланялся по серединному направлению между гробом, дьячком и образами на столе в углу. Потом, когда это движение крещения рукою показалось ему уже слишком продолжительно, он приостановился и стал разглядывать мертвеца.
Мертвец лежал, как всегда лежат мертвецы, особенно тяжело, по-мертвецки, утонувши окоченевшими членами в подстилке гроба, с навсегда согнувшеюся головой на подушке, и выставлял, как всегда выставляют мертвецы, свой желтый восковой лоб с взлизами на ввалившихся висках и торчащий нос, как бы надавивший на верхнюю губу. Он очень переменился, еще похудел с тех пор, как Петр Иванович не видал его, но, как у всех мертвецов, лицо его было красивее, главное — значительнее, чем оно было у живого. На лице было выражение того, что то, что нужно было сделать, сделано, и сделано правильно. Кроме того, в этом выражении был еще упрек или напоминание живым. Напоминание это показалось Петру Ивановичу неуместным или, по крайней мере, до него не касающимся. Что-то ему стало неприятно, и потому Петр Иванович еще раз поспешно перекрестился и, как ему показалось, слишком поспешно, несообразно с приличиями, повернулся и пошел к двери. Шварц ждал его в проходной комнате, расставив Широко ноги и играя обеими руками за спиной своим цилиндром. Один взгляд на игривую, чистоплотную и элегантную фигуру Шварца освежил Петра Ивановича. Петр Иванович понял, что он, Шварц, стоит выше этого и не поддается удручающим впечатлениям. Один вид его говорил: инцидент панихиды Ивана Ильича никак не может служить достаточным поводом для признания порядка заседания нарушенным, то есть что ничто не может помешать нынче же вечером щелкануть, распечатывая ее, колодой карт, в то время как лакей будет расставлять четыре необожженные свечи; вообще нет основания предполагать, чтобы инцидент этот мог помешать нам провести приятно и сегодняшний вечер. Он и сказал это шепотом проходившему Петру Ивановичу, предлагая соединиться на партию у Федора Васильевича. Но, видно, Петру Ивановичу была не судьба винтить нынче вечером. Прасковья Федоровна, невысокая, жирная женщина, несмотря на все старания устроить противное, все-таки расширявшаяся от плеч книзу, вся в черном, с покрытой кружевом головой и с такими же странно поднятыми бровями, как и та дама, стоявшая против гроба, вышла из своих покоев с другими дамами и, проводив их в дверь мертвеца, сказала:
— Сейчас будет панихида; пройдите.
Шварц, неопределенно поклонившись, остановился, очевидно, не принимая и не отклоняя этого предложения. Прасковья Федоровна, узнав Петра Ивановича, вздохнула, подошла к нему вплоть, взяла его за руку и сказала:
— Я знаю, что вы были истинным другом Ивана Ильича... — и посмотрела на него, ожидая от него соответствующие этим словам действия.
Петр Иванович знал, что как там надо было креститься, так здесь надо было пожать руку, вздохнуть и сказать: «Поверьте!». И он так и сделал. И, сделав это, почувствовал, что результат получился желаемый: что он тронут и она тронута.
— Пойдемте, пока там не началось; мне надо поговорить с вами, — сказала вдова. — Дайте мне руку.
Петр Иванович подал руку, и они направились во внутренние комнаты, мимо Шварца, который печально подмигнул Петру Ивановичу: «Вот те и винт! Уж не взыщите, другого партнера возьмем. Нешто впятером, когда отделаетесь», — сказал его игривый взгляд.
Петр Иванович вздохнул еще глубже и печальнее, и Прасковья Федоровна благодарно пожала ему руку. Войдя в ее обитую розовым кретоном гостиную с пасмурной лампой, они сели у стола: она на диван, а Петр Иванович на расстроившийся пружинами и неправильно подававшийся под его сиденьем низенький пуф. Прасковья Федоровна хотела предупредить его, чтобы он сел на другой стул, но нашла это предупреждение не соответствующим своему положению и раздумала. Садясь на этот пуф, Петр Иванович вспомнил, как Иван Ильич устраивал эту гостиную и советовался с ним об этом самом розовом с зелеными листьями кретоне. Садясь на диван и проходя мимо стола (вообще вся гостиная была полна вещиц и мебели), вдова зацепилась черным кружевом черной мантилий за резьбу стола. Петр Иванович приподнялся, чтобы отцепить, и освобожденный под ним пуф стал волноваться и подталкивать его. Вдова сама стала отцеплять свое кружево, и Петр Иванович опять сел, придавив бунтовавшийся под ним пуф. Но вдова не все отцепила, и Петр Иванович опять поднялся, и опять пуф забунтовал и даже щелкнул. Когда все это кончилось, она вынула чистый батистовый платок и стала плакать. Петра же Ивановича охладил эпизод с кружевом и борьба с пуфом, и он сидел насупившись. Неловкое это положение перервал Соколов, буфетчик Ивана Ильича, с докладом о том, что место на кладбище то, которое назначила Прасковья Федоровна, будет стоить двести рублей. Она перестала плакать и, с видом жертвы взглянув на Петра Ивановича, сказала по-французски, что ей очень тяжело. Петр Иванович сделал молчаливый знак, выражавший несомненную уверенность в том, что это не может быть иначе.
— Курите, пожалуйста, — сказала она великодушным и вместе убитым голосом и занялась с Соколовым вопросом о цене места. Петр Иванович, закуривая, слышал, что она очень обстоятельно расспросила о разных ценах земли и определила ту, которую следует взять. Кроме того, окончив о месте, она распорядилась и о певчих. Соколов ушел.
— Я все сама делаю, — сказала она Петру Ивановичу, отодвигая к одной стороне альбомы, лежавшие на столе; и, заметив, что пепел угрожал столу, не мешкая подвинула Петру Ивановичу пепельницу и проговорила: — Я нахожу притворством уверять, что я не могу от горя заниматься практическими делами. Меня, напротив, если может что не утешить... а развлечь, то это — заботы о нем же. — Она опять достала платок, как бы собираясь плакать, и вдруг, как бы пересиливая себя, встряхнулась и стала говорить спокойно:
— Однако у меня дело есть к вам.
Петр Иванович поклонился, не давая расходиться пружинам пуфа, тотчас же зашевелившимся под ним.
— В последние дни он ужасно страдал.
— Очень страдал? — спросил Петр Иванович.
— Ах, ужасно! Последние не минуты, а часы он не переставая кричал. Трое суток сряду он, не переводя голосу, кричал. Это было невыносимо. Я не могу понять, как я вынесла это; за тремя дверьми слышно было. Ах! что я вынесла!
— И неужели он был в памяти? — спросил Петр Иванович.
— Да, — прошептала она, — до последней минуты. Он простился с Нами за четверть часа до смерти и еще просил увести Володю.
Мысль о страдании человека, которого он знал так близко, сначала веселым мальчиком, школьником, потом взрослым партнером, несмотря на неприятное сознание притворства своего и этой женщины, вдруг ужаснула Петра Ивановича. Он увидал опять этот лоб, нажимавший на губу нос, и ему стало страшно за себя.
«Трое суток ужасных страданий и смерть. Ведь это сейчас, всякую минуту может наступить и для меня», — подумал он, и ему стало на мгновение страшно. Но тотчас же, он сам не знал как, ему на помощь пришла обычная мысль, что это случилось с Иваном Ильичом, а не с ним и что с ним этого случиться не должно и не может; что, думая так, он поддается мрачному настроению, чего не следует делать, как это, очевидно было по лицу Шварца. И, сделав это рассуждение, Петр Иванович успокоился и с интересом стал расспрашивать подробности о кончине Ивана Ильича, как будто смерть была такое приключение, которое свойственно только Ивану Ильичу, но совсем не свойственно ему.
После разных разговоров о подробностях действительно, ужасных физических страданий, перенесенных Иваном Ильичам (подробности эти узнавал Петр Иванович только по тому, как мучения Ивана Ильича действовали на нервы Прасковьи Федоровны), вдова, очевидно, нашла нужным перейти к делу.
— Ах, Петр Иванович, как тяжело, как ужасно тяжело, как ужасно тяжело, — и она опять заплакала.
Петр Иванович вздыхал, и ждал, когда она высморкается. Когда она высморкалась, он сказал:
— Поверьте... — и опять она разговорилась и высказала то, что было, очевидно, ее главным делом к нему; дело это состояло в вопросах о том, как бы по случаю смерти мужа достать денег от казны. Она сделала вид, что спрашивает у Петра Ивановича совета о пенсионе: но он видел, что она уже знает до мельчайших подробностей и то, чего он не знал: все то, что можно вытянуть от казны по случаю этой смерти; но что ей хотелось узнать, нельзя ли как-нибудь вытянуть еще побольше денег. Петр Иванович постарался выдумать такое средство, но, подумав несколько и из приличия побранив наше правительство за его скаредность, сказал, что, кажется, больше нельзя. Тогда она вздохнула и, очевидно, стала придумывать средство избавиться от своего посетителя. Он понял это, затушил папироску, встал, пожал руку и пошел в переднюю.
В столовой с часами, которым Иван Ильич так рад был, что купил в брикабраке 1, Петр Иванович встретил священника и еще несколько знакомых, приехавших на панихиду, и увидал знакомую ему красивую барышню, дочь Ивана Ильича. Она была вся в черном. Талия ее, очень тонкая, казалась еще тоньше. Она имела мрачный, решительный, почти гневный вид. Она поклонилась Петру Ивановичу, как будто он был в чем-то виноват. За дочерью стоял с таким же обиженным видом знакомый Петру Ивановичу богатый молодой человек, судебный следователь, ее жених, как он слышал. Он уныло поклонился им и хотел пройти в комнату мертвеца, когда из-под лестницы показалась фигурка гимназистика-сына, ужасно похожего на Ивана Ильича. Это был маленький Иван Ильич, каким Петр Иванович помнил его в Правоведении. Глаза у него были и заплаканные и такие, какие бывают у нечистых мальчиков в тринадцать — четырнадцать лет. Мальчик, увидав Петра Ивановича, стал сурово и стыдливо морщиться. Петр Иванович кивнул ему головой и вошел в комнату мертвеца. Началась панихида — свечи, стоны, ладан, слезы, всхлипыванья. Петр Иванович стоял нахмурившись, глядя на ноги перед собой. Он не взглянул ни разу на мертвеца и до конца не поддался расслабляющим влияниям и один из первых вышел. В передней никого побыло. Герасим, буфетный мужик, выскочил из комнаты покойника, перешвырял своими сильными руками все шубы, чтобы найти шубу Петра Ивановича, и подал ее.
— Что, брат Герасим? — сказал Петр Иванович, чтобы сказать что-нибудь. — Жалко?
— Божья воля. Все там же будем, — сказал Герасим, оскаливая свои белые, сплошные мужицкие зубы, и, как человек в разгаре усиленной работы, живо отворил дверь, кликнул кучера, подсадил Петра Ивановича и прыгнул назад к крыльцу, как будто придумывая, что бы ему еще сделать.
Петру Ивановичу особенно приятно было дохнуть чистым воздухом после запаха ладана, трупа и карболовой кислоты.
— Куда прикажете? — спросил кучер.
— Не поздно. Заеду еще к Федору Васильевичу.
И Петр Иванович поехал. И действительно, застал их при конце первого роббера, так что ему удобно было вступить пятым.

Ian Dreiblatt
2008


See this translation at Amazon:
.com
.co.uk
.ca

Within the edifice of the Public Courts, the advocates and prosecutor from the proceedings of the Melvinski trial spent a recess together in the office of Ivan Yegorovich Shebek, and a conversation arose about the details of the well-known Krasovski case. Fyodor Vasilyevich maintained heatedly that it was beyond their jurisdiction; Ivan Yegorovich insisted on the opposite; while Pyotr Ivanovich stayed out of the debate, lazing instead through the day’s Gazette, which had just arrived.
“Gentlemen! It seems that Ivan Ilych has died.”
“Is that so?”
“Here, read for yourself,” he told Fyodor Vasilyevich, handing him the paper, its ink still damp.
Bordered in black were the words: Praskovya Fedorovna Golovina with deepest sadness informs relatives and acquaintances of the passing of her beloved spouse, member of the Court of Justice, Ivan Ilych Golovin, on February 4th of this year, 1882. The funeral will be Friday at one o’clock in the afternoon.
Ivan Ilych had been a colleague to all of the assembled men, and they had all liked him. He’d been ill for weeks with a disease said incurable- His post had been kept open for him, but rumors had swirled that in the event of his death Alekseyev might replace him, and either Vinnikov or Shtabel might then rise to replace Alekseyev. And so it was that each man in the office, on learning of the death of Ivan Ilych, thought first of what implications the death might hold for him, what reshufflings it might occasion for him and his colleagues.
Likely I'll be promoted to either Shtabel or Vinnikov’s job, Fyodor Vasilyevich thought. It's long been promised to me, and it’ll mean an eight hundred ruble raise per year, not to mention a new office.
Now I’ll have to apply to have my w1fe’s brother transferred from Kaluga, Pyotr Ivanovich thought. She’ll be so happy. She won’t be able to complain anymore that I never do anything for her family.
“I did suspect he’d never recover,” Pyotr Ivanovich said aloud- “It's too bad.”
“But what did he actually have?”
“The doctors co11ldn’t say—or they could, but each said something different. When I last saw him I thought he’d recover.”
“And I haven’t been over to see him since before the holidays! I kept meaning to go.”
“So, did he have any property?”
“I think his wife has a little bit—but really just a trifle.”
“Well, we’ll have to go out there. They lived awfully far away.”
“You mean they lived awfully far away from you. Everything’s far from you.”
“He just can’t ever let me off the hook for living across the river,” Pyotr Ivanovich said, smiling to Shebek. And they discussed distances between places in the city, and Went back to the courtroom.
Apart from the curiosity it gave them about the changes in office it might occasion, the very fact of the death of a close acquaintance awoke as ever in each of them a familiar gladness: it’s he who’s dead, not me.


Anthony Briggs
2006


See this translaton at Amazon:
.com
.co.uk
.ca

In the large law court budding, during an adjournment of the Melvinsky trial, the members of the Bench and the public prosecutor had conic together in the office of Ivan Yegorovich Shebek, and the conversation touched on the celebrated Kras-ovsky case. Fyodor Vasilyevich argued vehemently that it was beyond their jurisdiction, Ivan Yegorovich had his own view and was sticking to it, while Pyotr Ivanovich, who had kept out of the discussion at the outset and was still not contributing, was perusing a copy of the Gazette which had just been delivered.

'Gentlemen!' he said. 'Ivan Ilyich is dead.'
'Is he really?'
'Here you are. Read it yourself,' he said to Fyodor Vasilyevich, handing him the paper, fresh off the press and still smelling.

There was an announcement within a black border: 'It is with profound sorrow that Praskovya Fyodorovna Golovina informs family and friends that her beloved husband, Ivan Ilyich Golovin, Member of the Court of Justice, passed away on the 4th of February this year, 1882. The funeral will take place on Friday at 1 p.m.'

Ivan Ilyich had been a colleague of the gentlemen assembled there, and they had all liked him. He had been ill for several weeks, and the word was that his illness was incurable. His post had been kept open for him, but there was an understand-ing that in the event of his death Alexeyev would step into his place, and Alexeyev's place would be taken by either Vinnikov or Shtabel. So, the first thought that occurred to each of the assembled gentlemen on hearing the news of his death was how this death might affect his own prospects, and those of their acquaintances, for transfer or promotion.

'I'm sure to get Shtabel's job now, or Vinnikov's,' thought Fyodor Vasilyevich. 'They promised me ages ago, and a pro-motion like that would give me another eight hundred roubles a year, plus expenses.'
'I must apply to have my brother-in-law transferred from Kaluga,' thought Pyotr Ivanovich. 'My wife will be delighted. She won't be able to tell me I never do anything for her people.'
'I had a feeling he wasn't going to get better,' said Pyotr Ivanovich. 'It's sad.'
'What was actually wrong with him?'
'The doctors couldn't decide. Well, they could, but they all decided differently. The last time I saw him I thought he was going to come through it.'
'And I haven't been to see him since Christmas. I kept meaning to go.'
'Was he all right financially?'
'His wife had a bit of money, I think. Nothing very much.'
'Well, we'll have to go and see her. They live an awfully long way away.'
'For you they do. Where you live, everywhere's a long way away.'
'Look at that. He can't forgive me for living across the river,' said Pyotr Ivanovich, smiling at Shebek. The conversation turned to the long distances between the different parts of the city, and then they walked back into session.

Apart from the speculations aroused in each of them by this death, concerning the transfers and possible changes that this death might bring about, the very fact of the death of someone close to them aroused in all who heard about it, as always, a feeling of delight that he had died and they hadn't.


Lynn Solotaroff
1981


See this translation at Amazon:
.com
.co.uk
.ca

In the large building housing the Law Courts, during a recess in the Melvinsky proceedings, members of the court and the public prosecutor met in the office of Ivan Egorovich Shebek, where the conversation turned on the celebrated Krasov case. Fyodor Vasilyevich ve-hemently denied that it was subject to their jurisdiction, Ivan Egorovich clung to his own view, while Pyotr Ivanovich, who had taken no part in the dispute from the outset, glanced through a copy of the News that had just been delivered.
"Gentlemen!" he said. "Ivan Ilyich is dead."
"Really?"
"Here, read this," he said to Fyodor Vasilyevich, handing him the fresh issue, still smelling of printer's ink.
Framed in black was the following announcement: "With profound sorrow Praskovya Fyodorovna Golovina informs relatives and acquaintances that her beloved husband, Ivan Il-yich Golovin, Member of the Court of Justice, passed away on the 4th of February, 1882. The funeral will be held on Friday at one o'clock."
Ivan Ilyich had been a colleague of the gentlemen assembled here and they had all been fond of him. He had been ill for some weeks and his disease was said to be incurable.


Rosemary Edmonds
1960


See this translation at Amazon:
.com
.co.uk
.ca

In the great building of the Law Courts, during an interval in the hearing of the Melvinsky affair, the members of the Court and the public prosecutor gathered together in Ivan Yegorovich Shcbek's private room, and the conversation turned on the celebrated Krasovsky case. Fiodr Vassilyevich maintained hotly that it was not subject to their jurisdiction, Ivan Yegorovich argued the contrary, while Piotr Ivanovich, not having entered into the discussion at the start, was taking no part in it but looking through the Gazette which had just been brought in.
'Gentlemen he exclaimed, 'Ivan Ilyich is dead!'
'No. Really?'
'Here, read for yourself,' replied Piotr Ivanovich, handing Fiodr Vassilyevich the paper fresh from the press and still smelling of ink.
Surrounded by a black border were the words :

With profound sorrovs, l'raskovya Fiodorovna Golovin informs relatives and friends of the demise of her beloved husband, Ivan Ilyich Golovin, member of the Supreme Court, who departed this life on the ith of February of this year 1882. The funeral will take place on Friday at one o'clock in the afternoon.

Ivan Ilyich had been a colleague of theirs, and they had all liked him. He had been ailing for several weeks with an illness said to be incurable. His post had been kept open but it was generally considered that in the case of his death Alexeyev might be appointed as his successor, with either Vinnikov or Shtabel to succeed Alexeyev. So that on hearing of Ivan Ilyich's death the first thought of each of those present was its possible effect in the way of transfer or promotion for themselves or their associates.
'I am sure to get Shtabel's place, or Vinnikov's, now,' thought Fiodr Vassilyevich. 'I was promised that long ago, and the promotion means another eight hundred roubles a year for me, as well as the allowance for office expenses.'
'I must apply for my brother-in-law's transfer from Kaluga,' thought Piotr ivanovich. 'My wife will be very pleased. She won't be able to say then that I never do anything for her relations.'
'I thought all along that he would never leave his bed again,' said Piotr lvanovich aloud. 'A sad business.'
'What exactly was the matter with him ?'
'The doctors couldn't say — at least they could, but each of them said something different. When I saw him last, it seemed to me he was improving.'
'And I haven't called once since the holidays. I kept meaning to go.'
'Did he have means?'
'I believe his wife has something. But precious little.'
'Well, we shall have to go and see her. They live a frightful distance off.'
'You mean a long way from you. Everything's a long way from your place.'
'Hear that ? — he can never forgive me for living on the other side of the river !' said Piotr Ivanovich, smiling at Shebek. And talking of the distances from one part of the city to another. they returned to court.
Besides the reflections upon the transfers and possible changes in the department likely to result from Ivan Ilyich's decease, the mere fact of the death of an intimate associate aroused, as is usual, in all who heard of it a complacent feeling that it is he who is dead, and not I'.
'Now he had to go and die but I manage things better — I am alive,' each of them thought or felt; while Ivan Ilyich's closer acquaintances, his so-called friends, could not help reflecting that now they would have to fulfil the exceedingly tiresome demands of propriety by attending the requiem service and paying a visit of condolence to the widow.
Fiodr Vassilyevich and Piotr Ivanovich had been his nearest acquaintances. Piotr Ivanovich had been a fellow student when they were studying law and considered himself under obligations to him.
Having told his wife during dinner of Ivan Ilyich's death and of his idea that it might be possible to get her brother trans-ferred to their circuit, Piotr Ivanovich, foregoing his customary nap, put on his frock-coat and drove off to Ivan Ilyieh's.
Outside Ivan Ilyich's house stood a carriage and two cabs. Leaning against the wall downstairs in the hall near the hat-stand was a coffin-lid covered with a tasselled cloth of gold, the braid of which had been freshened up with metal powder. Two ladies in black were removing their fur cloaks. One of them, Ivan flyich's sister, Piotr lvanovich knew but the other was a stranger to him. His colleague Schwartz was just about to come down-stairs but on seeing Piotr Ivanovich he stopped short on the top stair and winked at him as much as to say: 'Ivan Ilyich has made a mess of things — not like you and me.'
Schwartz' face with his Piccadilly whiskers, and his spare figure in the frock-coat, had, as always, an air of elegant solemnity which contrasted with his rollicking nature and had a special piquancy here, or so it seemed to Piotr Ivanovich, Piotr Ivanovich allowed the ladies to precede him and slowly followed them upstairs. Schwartz did not make any move to descend but waited at the top. Piotr Ivanovich knew why : he obviously wanted to arrange where they should play whist that evening. The ladies went upstairs to the widow; while Schwartz with his firm lips gravely compressed but with a mischievous look in his eyes indicated to Pion- Ivanovich by a twitch of his eyebrows the room to the right where the body lay.
Piotr Ivanovich went in, feeling uncertain, as people always do in such circumstances, as to what would be the proper thing to do there. He only knew that crossing oneself never came amiss on these occasions. But he was not quite sure whether it was also necessary to how down, so he adopted a middle course: on entering the room he began crossing himself and making a slight movement resembling a bow. At the same time, as far as the movement of hands and head permitted, he surveyed the scene. Two young men, one a high school boy, nephews probably, were coming out of the room, crossing themselves as they did so.


comments powered by Disqus